Неповторившаяся пора

Мундир и ряса

Сентябрьским утром 1831 года чиновник по особым поручениям при начальнике края Голубов появился в архиерейском дворе. Принадлежность к свите генерал-губернатора могла служить пропуском, и нежданный гость был допущен к преосвященному Иринею, архиепископу Иркутскому. И объявил, что готов препроводить его в Вологду, в монастырь, как и повелели о том Государь и Священный синод.

В том, что Ириней страдает душевным расстройством, к осени 1831 года знали не только в Иркутске, но и в Петербурге. Даже о чудотворце иркутском святителе Иннокентии он отзывался нелестно и явно пренебрежительно. В Иркутск был назначен пермский архиепископ, а начальника края Лавинского попросили обеспечить сопровождение Иринею.

Александр Степанович предполагал и такой поворот, но считал, что лучшим выходом было бы прислать из Петербурга жандармов, а во главе их поставить одного из флигель-адъютантов его императорского величества. Вот тогда дело примет законнейший оборот — и для прихожан, и для архиепископа. Теперь же неизвестно, как обернётся: пусть болезнь Иринея и очевидна, но в Иркутске все старательно «не замечают» ее. И он, Лавинский, терпит выпады и уколы, потому что у преосвященного власть невидимая, но большая. И когда средь зимы вдруг ударит гром, небо разрежет молния, и кукушка объявится на заснеженной ветке, иркутяне устремляются не к начальнику края, а к архиепископу. У него ищут (и, конечно, находят) утешение. И что бы теперь ни проповедовал Ириней, от него все так же исходит сила, даже, кажется, большая, чем всегда…

Когда он, генерал-губернатор, возвращается после обозрения края, в кафедральном соборе совершают молебен. И когда отправляется в путь, то звонят во всех храмах. Любое начинание освящается — а тем самым и возвышается до необходимого. Всё иркутское духовенство демонстрирует уважение к мирской власти — как же можно на заболевшего пастыря поднимать свою грешную руку?! И да, да, не хочется рисковать своим положением, достигнутым, видит Бог, нелегко — десятилетним служением на холодной окраине. По всем признакам, не за горами почётное место в Сенате; если же с карьерою выйдет осечка, очень огорчится супруга, а ещё более дочь — фрейлина их императорских высочеств. Нет, он не хочет их огорчать, а потому будет особенно осторожен. Бумаге из Петербурга, конечно, даст ход, но как именно — по своему усмотрению. Итак, надо дождаться, когда Ириней сдаст казённые деньги, а за это время подготовить надёжный экипаж. На случай же, если он пожелает отправиться на своём, проверить его и, если нужно, исправить. И сразу после этого выстрелить Голубовым. Он приятный, образованный, но всего лишь чиновник 8 разряда — архиепископ разъярится при виде такого сопровождающего.

И точно — Ириней закричал:

— Указ о моём отстранении от епископства, несомненно, подложный! Об этом говорит уже то, что моего «преемника» до сих пор нет в Иркутске. Я не оставлю свою епархию, а вот ты лишишься и чина и мундира, — после чего удалился в келью.

Вышел из неё уже в лучшей рясе с орденскою звездой Святой Анны первого класса и образом Богоматери на груди. Голубов невольно перекрестился, а Ириней схватил его за борт мундирного воротника и так и доставил на гауптвахту. По дороге он просил защиты у горожан, говоря, что Голубов хотел зарезать его, а затем объявить сумасшедшим самоубийцей. На площади архиепископ дошёл до полного исступления и призывал караульных:

— Православные воины, защитите! Слуги антихриста силятся отстранить меня от иркутской епархии и заточить в вологодском монастыре. Они привезли сюда подложный указ, а в исполнители выбрали чиновника Голубова. Он может убить меня, если вы не заступитесь! — и прибавлял ещё многие укоризны и угрозы, призывая в свидетели Бога живого.

Лавинский появился на сцене, когда Ириней уже вывел сидевших на гауптвахте солдат на площадь, построил и обратился к ним с такой пламенной речью, что начал собираться народ. Лавинский застал уже целую толпу, внимавшую пастырю в полном недоумении. Генерал-губернатор употребил все свое обаяние, чтобы отвлечь и хоть как-то успокоить разгорячённого проповедника. И, когда тот снова потребовал коменданта Иркутска, отправил за ним. Наконец Ириней согласился передохнуть в своей келье, а народ ещё долго оставался на площади.

Это значило, что известие о буйстве архиепископа уже завтра разлетится по городу. То есть можно будет отправлять в Петербург заранее приготовленное донесение. С двумя актами — от военных и от гражданских чинов, «бывших лично свидетелями всего происшествия». С такими-то документами уже можно рассчитывать на поддержку Петербурга. Итак, «Смею мыслить, что препровождение Иринея отсюда с одним гражданским чиновником не может быть порукою, что он и в продолжительном пути своём не отважится на какое-либо новое вредное предприятие. А при том полагаю, что, ежели он решительно будет упорствовать в выезде из Иркутска, то самый сан архиепископа не дозволит употребить над ним обыкновенных полицейских мер. Почему и испрашиваю высочайшего вашего императорского величества соизволения на присылку сюда одного их ваших флигель-адъютантов вашего величества или другой уполномоченной особы».

В тот же день Лавинский поставил военный караул у всех выходов из архиерейского дома. При этом архиепископу было предложено написать Государю, дабы это послание было отправлено вместе с донесением генерал-губернатора.

Через два месяца прибыли флигель-адъютант Гогель с тремя жандармами, и в ночь на 26 ноября преосвященный Ириней был увезён из Иркутска. Его успокоило присланное митрополитом Серафимом письмо, очень сердечное и убедительное. Гогель решил, что, если так, ему стоит остаться для ревизии войск. Лавинский и не думал его отговаривать. Он был рад, что всё кончилось много лучше, чем можно было предполагать — если не считать трех недель, когда новый глава епархии вёл службы, а старый упорно держался за власть. Впрочем, не наши это дела, не мирские — епископов разбирать. Как высказался один умный и образованный человек из ближнего круга Иринея, «Благодать нисходит, благодать: дипломатия из внешних сфер распространяется на сферы внутренние. Генерал-губернатор в своём стоянии за силу разума устоял перед искушением ломить силой, а ведь он — восприемник неограниченной (скажем прямо) власти сибирских воевод».

Лавинский же думал о том, что ветвям местной власти и дОлжно друг друга поддерживать: к этому их обязывает и равная удалённость от центра, и равная же зависимость от него.

Администрация и духовенство принадлежали одному кругу образованных и получивших хорошее воспитание. Скажем, архиепископ Нил (а в миру Исакович Николай Федорович) слушал курс высших наук в академии; в Иркутск он привез много книг, а за пятнадцать лет служения здесь его келья наполнилась тысячами минералов. Отдыхая от переводов церковных текстов на монгольский язык, преосвященный с удовольствием переходил в соседние комнаты, где на специальных столах установлены были дагерротип, электрическая, гальваническая машины. А какие ученые разговоры шли на званых обедах, в дни ангела преосвященных! Впрочем, не менее упоительными беседами славились и обеды, даваемые губернаторами. Преломление хлебов благотворно, да. Лет через сколько-то тех, кто в мундире, и тех, кто в рясе, «уничтожат как класс». Но это нескоро еще — пусть отобедают.

Вопреки всем предположениям мятежная душа Иринея скоро вошла в берега. Он очень сетовал на былую раздражительность, снова обрёл почитателей и получил возможность служить. Вопреки всем предположениям Ириней на двадцать лет пережил Лавинского и почти что на четверть века — своего преемника по иркутской епархии. Но и после смерти не раз возродился — сначала в воспоминаниях близко знавших его людей, а затем и в легендах.

Тройной крест от архиепископа

На последней версте Кругоморского тракта донёсся отдалённый удар колокола. Кучер вполоборота глянул на архиепископа — и хлестнул лошадей.

За Хлебным базаром навстречу вывернул длиннющий обоз, и экипаж скрыло в облаке пыли. Только на Ланинской вдохнули воздуха и в две-три минуты уже долетели до собора!

Проповедь заканчивалась — преосвященный Афанасий чувствовал это по всё возвышающейся интонации настоятеля. И пока поднимался по ступеням, ожидание близкой благодати наполняло его, а, когда он шагнул в раскрытый проём, знакомые токи побежали по храму… Прихожане расступились, сияющее лицо проповедника обратилось к архиепископу — и Афанасий подхватил его верхнее «до» ещё до излёта, стал рассказывать о передуманном в долгой дороге. Усталости совершенно не чувствовалось, напротив, тело всё более обретало лёгкость, и преосвященный прислонился к своду, как бы удерживаясь, чтобы не взлететь.

Шел 1855 год, девятнадцатое столетие достигало самой своей сердцевины. Иркутск ещё не разросся, тайга обступала его, склонялась над ним, отбрасывала на него свою тень и рождала тревогу. Долго не встававшая Ангара бесновалась, бросалась на берега всей своей дикой силою; долгие зимние ночи были слишком темны, и бесконечно тянущийся предрассветный час полон был безысходности, отступавшей только с первым ударом колокола. Звонили к заутрене, а, казалось, звонили к жизни — и слабые, сомневающиеся дети Христовы устремлялись к собору.

Берег, на котором возвышался Богоявленский, сильно захлестывало, холодная влага проступала на стенах, как слезы, и, лишь принося сюда много собственного тепла, можно было сохранить сердце города. Генерал-губернатор, возвращаясь из дальней поездки по краю, первым делом спешил сюда и лишь после слушал доклады. Рано утром 1 января здесь принимали присягу избранные в общественное управление: городской голова и гласные думы, городской судья и судебные заседатели, попечители банка Сиропитательного дома, попечители приютов и школ. Власть мирская и власть Божественной благодати соединялись здесь, и фигура архиепископа воплощала не величие, а сердечность, почти до блаженности.

Преосвященный Афанасий, объезжая епархию, останавливался в небольших деревнях и, как самый простой священник, служил там вечерню и заутреню, приобщал Святых тайн. С особенной радостью раздавал он кресты и всегда припасал их в большом количестве, дабы одарить всех встреченных на пути ямщиков, крестьян, бродяг, шатающихся по тракту. Это могли быть и простые крестики, на шнурках, и серебряные на шёлковых тканцах — для Афанасия различия не было. Он мог надевать их и по три на одного прихожанина, вкладывая в это свой скрытый смысл.

В день ангела преосвященного Афанасия на архиерейском дворе собирались и члены консистории, и все видные персоны Иркутска. Отблеск этих встреч ещё долго оставался на лицах купцов-гильдейцев, городского головы Катышевцева, военного губернатора Венцеля, бригадного генерал-майора, командира казачьих полков Аничкова.

…В августе 1853-го над городом повисла комета. Вскоре она скрылась, но полгода спустя проступила опять. «Не к добру эти звезды с хвостами», — перешёптывались обыватели и готовились к худшему. 11 марта 1855-го, в конце пятой недели Великого поста в Иркутск прибыл курьер, флигель-адъютант Ахматов с Манифестом о кончине Государя.

На пасхальной неделе из-за траура не было ни качелей, ни музыки. Первый день праздника вышел сумрачный, на второй был сильный ветер, принесший много снега, и он шёл, не переставая, шесть дней. Город казался плывущим на небольшом островке в неизвестность. Для многих 1855-й так и не вышел из траурной рамки. Но преосвященный Афанасий не был рамочною фигурой; и в соборе Богоявления изначально закладывался гимн жизни: здесь барокко чувствительный явно впитал в себя новые краски. Этим храмом Иркутск открывался лучшей и часто неожиданной стороной; даже и колокольня «била французов» в 1812-м: на собранные под её строительство деньги сформировали Иркутский драгунский полк. После иркутяне снова «сбросились» — ровно так же и в 1855-м, по афанасьевскому призыву позолотили кресты у Благовещенской церкви, а саму её выкрасили в нарядный красный цвет, с отделкой белыми колоннами и карнизом. В тот же траурный год поправили и освятили церковь Владимирской Божией матери. И к концу декабря прорвалась-таки долго копившаяся радость: напротив дома генерал-губернатора устроили фейерверк, щедро иллюминировали театр, а на Ланинской установили большой щит со светящимися вензелями. Кроме того, по всей Большой улице, начиная от Ангары и до Ушаковки развешали три тысячи разноцветных фонариков. Горожане гуляли допоздна, радуясь, словно дети.

…В зиму с 1856 на 1857 архиепископ Иркутский и Нерчинский Афанасий переведён был в Казань. Без него всё пошло спокойнее, деловитее, суше и холодней. Новые преосвященства не «сорили» уже серебряными крестиками, в городе появился новый собор — много больше и величественнее Богоявленского. Тот казался теперь просто старой игрушкой давно уже повзрослевших детей.