Короткое одеяло

Понадобился переворот, чтобы понять очевидное

Так вышло, что первой об опасности братской могилы в центре города, на берегу Ангары, заявила Иркутская дума. Будь это какая-то из советских организаций, возможно, прислушались бы и захоронили жертв декабрьских боёв не у Белого дома, а на кладбище. А в беспокойстве местного самоуправления разглядели только «ненависть к большевикам». Тщетно думцы предупреждали о неизбежном попадании в реку почвенных вод, заражённых трупным гниением. Тщетно ссылались на заключение медико-санитарного бюро и экспертов Общества врачей Восточной Сибири. Управские служащие просмотрели архивы за несколько лет и выписали все случаи проникновения почвенных вод в подвалы с бетонными стенами, возведёнными по всем правилам в благоприятное, тёплое время года. Но и это не убедило Комитет советских организаций. Когда же думцев поддержал окружной военно-санитарный совет, его просто распустили «за неправильную позицию», заменив сангруппой из двух фельдшеров и двух врачей, лояльных к советской власти. И у центрального склада медикаментов появился новый заведующий, «близкий по взглядам товарищ». Он быстро выбил крупную сумму на закупки, передал её своему человеку и отправил в известном только им двоим направлении. За это ни с кого не спросили, а склад приспособили под изготовление бомб.

Ну а 107 красногвардейцев были-таки захоронены на берегу Ангары, у Белого дома. Полгода спустя власть в городе переменилась, и «беспокойные люди» снова принялись хлопотать. Осенью братскую могилу перенесли на Лисихинское кладбище.

— Какие времена: понадобился целый переворот, чтобы понять очевидное! — сокрушался врач Блюменфельд.

А врач Мальковский обобщил:

— У каждого политического переворота обнаруживается свой медицинский аспект.

Прежде подписной лист, а уж после рецепт

Двенадцатого ноября иркутские доктора получили приглашение на экстренное собрание Общества врачей Восточной Сибири. В повестке был один пункт: письмо дивизионного врача Добровольского.

— Он бы и телеграмму отбил с пометкой «срочная», если бы позволяли полевые условия, — сразу заострил председательствующий доктор Никитенко. — Суть же в том, что Иркутская дивизия отправлена на фронт не подготовленная по интендантской части — даже у раненых нет тёплого белья и верхней одежды, а их везут до госпиталей грунтовыми дорогами по два-три дня. В тамошних земствах ничего не добыть — всё разорено Красной армией. У нашей дивизии из медицинского оборудования только шприцы да скальпели. В общем, врач Добровольский через нас обращается к иркутянам за помощью. Я нисколько не сомневаюсь в отзывчивости горожан, но их нужно организовывать. То есть мы должны принять на себя общее руководство и работать в тесном союзе с военно-санитарным управлением, комитетом помощи больным и раненым воинам, городским и уездным самоуправлением.

Иркутск всколыхнулся: сразу же перечислили крупные суммы 1-е Общественное собрание, окружное управление Красного креста; за ними подтянулись и другие общественные организации, пошли благотворительные вечера, лотереи, аукционы в пользу семей погибших. Доктора не начинали приёма без подписного листа и в короткое время собрали крупную сумму. Газеты радостно сообщали, что отправка в дивизию хорошо снаряжённого санотряда возможна ещё до конца ноября. Но в Обществе врачей настроены были скептически.

— Мы на какое-то время залатали одну небольшую пробоину — но и только, — подвёл первую черту Никитенко. — Местный Военный городок в не менее отчаянном положении: там на положении пленных полторы тысячи красногвардейцев, с семьями. Скученность, теснота и, естественно, тиф. Детей недавно развезли по приютам, заполнили до отказа колонию малолетних преступников — но ведь это не выход! Губернский комиссар Яковлев под свою ответственность отпускает часть пленных по домам, желающих направляет в войска — и всё же остаётся масса народа, которую некуда распределять. Тюремный замок переполнен. В военном госпитале на шестнадцать врачей более полутора тысяч больных. Городская больница шьёт простыни из бумазейных мешков, в которых привозят из Харбина крупчатку, и ничего ни у кого не просит — понимает, что всем не помочь. И мы это знаем.

Правильно возмущаются!

11 октября заведующий городским медико-санитарным бюро Мальковский позвонил губернскому комиссару Яковлеву:

— Среди беженцев обнаружены несколько тифозных.

— Заеду за вами минут через двадцать!

Пока добирались до бараков переселенческого управления, обсудили все последние новости, и Мальковский пожаловался:

— Саннадзору решительно невозможно работать: если заводы выполняют оборонный заказ, их выводят из нашего поля зрения, и нарушения гигиены труда возводятся в норму. Люди работают в нетерпимых условиях, а многие и живут прямо там, при цехах, в фанерных конурах!

— Я, конечно, переговорю с начальником военного района Сычёвым, но, думаю, до конца войны вряд ли что-то изменится, Пётр Иванович.

— Вот, вот, именно так все и отвечают теперь! Как будто медицина имеет право на существование исключительно в мирное время. С другой позицией городской и губернской властей ситуация не была бы такой катастрофической!

— Вы, Пётр Иванович, обычно подчёркиваете, что в Иркутске положение самое сложное, но, уверяю вас, в уездах гораздо хуже. На весь Киренский уезд два врача, в амбулаторных пунктах ни одного медработника. Прежде выручали ссыльные доктора, но они все разъехались после Февральской революции, и народ натурально мрёт без врачебной помощи. В Нижнеилимской, Карапчанской волостях Нижнеудинского уезда не осталось медикаментов — просто нечем лечить! Со всех концов губернии просят направлять к ним отряды скорой помощи, но из кого нам их составлять? Союз фельдшеров не раз уже заявлял, что многие его члены вынужденно замещают врачей и фармацевтов. Ведут аптеки, делают операции, не имея на то достаточной квалификации. А скоро и фельдшеров заберут — на декабрь намечена очередная мобилизация.

— Знаю, знаю: недавно ездил я в Лиственничное и нагляделся. Вроде бы от Иркутска недалеко, а во всей волости ни больницы, ни фельдшерского пункта. Только в самом крайнем случае жители могут обратиться к врачам железнодорожной переправы.

— На этом фоне протесты иркутских мясоторговцев кажутся бурей в стакане воды.

— Нет уж, позвольте: их возмущение совершенно оправданно: городская управа недавно повысила таксу за санитарный осмотр, но при этом не озаботилась благоустройством площадки для туш. Над ней даже навеса нет, который бы защищал от дождя и от снега, не говоря уж о пыли и саже из труб. Я уверен, что мясоторговцы не отступят, а мы им будем в этом сопутствовать.

— Такую коалицию можно только приветствовать, — Яковлев невольно улыбнулся.

И Мальковский, глядя на него, подобрел:

— Из хорошего ещё то, что лаборатория Общества врачей Восточной Сибири изготовила первые партии противохолерной и противотифозной вакцины. Для Восточной Сибири это — событие, ведь ещё недавно здесь не хотели и слышать о прививках. Столько народу гибло каждый год от скарлатины, дифтерита, а теперь регулярно привозим из Томска защитную сыворотку. С будущего года и сами, наверное, будем производить: иркутская лаборатория получает сейчас статус химико-бактериологического института.

Отвезли на откорм в Александровскую каторжную тюрьму

К приезду Яковлева и Мальковского всех заболевших в переселенческих бараках поместили в боксы, имевших с ними контакт сводили в баню, а всю одежду тщательно продезинфицировали.

— Насколько вовремя спохватились, узнаем довольно скоро, — сдержанно одобрил Мальковский.

Яковлев промолчал. Но в тот же день телеграфировал начальникам железных дорог: «Беженцев необходимо направлять отдельными эшелонами. Медицинское сопровождение обязательно».

В декабре в Иркутск прибыл новый эшелон пленных красноармейцев. Ещё в июне их отправили с Волги на остров Русский, но там не приняли. И в Забайкалье не приняли. За полгода люди ни разу не сменили белья. На 16 декабря Яковлев назначил губернский медицинский совет. Распределили обязанности и начали действовать. Больных разместили в городских тифозных бараках и в палатах переселенческого управления. А со здоровыми оказалось сложнее: одежда на них была летняя, да и та истлела. Тюремный комитет поделился последним, но что такое для большого эшелона 50 пар валенок и 300 полушубков?! Военное ведомство отпустило 1000 папах и башлыков, но обуви не дало совсем. Тех же, кого одели и обули, не могли отправить домой из-за истощения. Повезли на откорм в Александровскую каторжную тюрьму.

А между тем подоспел и другой эшелон, в 850 человек… И всё началось сначала.