Барышня ищет попутчиков

Сёстры Селивёрстовы, так похожие внешне, выросли очень разными. Старшая, Анна, прошла неполный гимназический курс, хотя имела большие способности. Почти сразу же обвенчалась с чиновником и уехала с ним в Сибирь — как уверяли супруги, для скорейшего продвижения по службе. Его не случилось пока, но пара довольствовалась и тем, что имела — это чувствовалось по письмам, полным счастливых подробностей.

Младшая из сестёр, Надя, собиралась на Высшие женские курсы и не сразу согласилась на просьбу родителей съездить к сестре, то есть отложить свои планы на год. Но первое настоящее путешествие, да ещё и в таинственную Сибирь, манило её, и любопытство взяло верх!

Из Петербурга выехали 7 августа, а до Томска тарантас доставил их только 7 сентября. Из столичной квартиры, где Наденька прожила двадцать лет, Московский тракт представлялся широкой улицей с ёлками вместо домов, а оказалось, что это изнурительный путь, совсем без удобств.

— Дай Бог к октябрю быть в Иркутске! — вздыхала попутчица, госпожа Беляева, и усердно крестилась.

У неё была замечательная для длительных переездов способность мгновенно засыпать, и, чем некомфортнее были условия, тем дольше она спала, а пробуждалась посвежевшая и весёлая. Наденька так не могла, она засыпала с трудом и ненадолго, а бОльшую часть пути глядела в окно и слушала словоохотливых попутчиков. Но при этом многое подмечала и записывала в тетрадку. Попал в неё и рассказ об одном господине, ехавшем на золотые прииски. Недовольный постоянным ожиданием лошадей, он решил сберечь своё время приплатами ямщикам, смотрителям станций — и через тысячу вёрст остался не только без денег, но даже и без багажа, включая любимую трубку и превосходной работы парижский несессер.

К этой истории Наденька посчитала нужным сделать приписку: «Думаю, тут ничего не придумано, хотя многие с этим не согласятся, потому что живут от жалования до жалования и, конечно, не станут выбрасывать сотни рублей «за скорость» — уже потому, что попросту не имеют их. А большие деньги легко покидают хозяев».

У госпожи Беляевой тоже был свой взгляд:

— Дорога всякому его место определяет. Для курьеров, начальства и прочих казённых людей всегда держат запас лошадей, и это правильно; а мы — люди партикулярные, и интерес у нас мелкий, может и обождать.

Сожалел, что не может издать Книгу жалоб

В Красноярске Селивёрстову и Беляеву пересадили в большой экипаж, где ехали два чиновника. Тот, что постарше, коллежский советник Пургин, кажется, много лет уже был в разъездах, ко всему присмотрелся и смирился с дорожными неудобствами. А спутник его, инженер Добочевский, много любопытствовал и много язвил.

— Я ведь правильно понимаю, что скоро мы будем проезжать Нижнеудинск? — тормошил он задремавшего Пургина. — Хочу проверить, достаточно ли изучил я карту.

— Точно не скажу, — сонный коллежский советник посмотрел за окно, но ничего примечательного не обнаружил. — Но Нижнеудинск вы под собою сразу почувствуете — с него начинается самый трудный участок пути до Иркутска. При нынешнем многоснежии, может быть, и терпимо, а вот в апреле, после июльских дождей, да в октябре тряска такая, что месяц потом с мыслями не собраться.

— Ничем не оправданная бесхозяйственность! — инженер отвернулся к окну.

— А я утешаюсь мыслью, что теперь всё же лучше, чем в семнадцатом и восемнадцатом веке.

— Ну, когда это было! Теперь же совершенно иные возможности. Я работал на строительстве Панамского канала и могу вас уверить…

— О, так вот почему иркутский генерал-губернатор так хотел вас заполучить!

Иркутянка. Из собрания Владимира Авдеева

Добочевский смутился:

— Явное преувеличение: Его Сиятельство пригласил меня для работы средней сложности — обустройства Московского тракта на участке Иркутск–Красноярск.

— Ну о том, как «несложно», мы побеседуем, когда ваша работа на тракте будет закончена, — усмехнулся Пургин. — Кстати, к станции подъезжаем, и хорошо бы госпожу Беляеву разбудить: здесь, сколько помню я, замечательно кормят!

Да, к пельмешкам, притопленным в жёлтой-прежёлтой сметане, были поданы крошечные, на зубок, пирожки с грибами, и такой шёл от этого дух, что путешественники стали сыпать двугривенными прислуге на чай. Наденька тоже потянулась за портмоне, но Беляева остановила:

— До Иркутска ещё ехать и ехать, милая барышня, не спешите деньгами сорить: пригодятся!

Ближе к Черемхово тракт улучшился, стали ехать скорей, но на одной из станций застряли аж на шестнадцать часов: все лошади были выбраны почтово-телеграфным начальством, ехавшим с ревизией. Наденька оглядела общую комнату. Стены увешаны многочисленными циркулярами, а на маленьком столике у окна лежала Жалобная книга. Барышня открыла — и зачиталась! Писали прозой и стихами, часто очень талантливо — верно всё-таки говорят, что похвала скучна, зато как ярки и заразительны вспышки гнева! Одну из них Наденька наблюдала на этой самой станции. Штабс-капитан, куда-то очень спешивший, сначала слёзно молил дать ему лошадей, а потом стал браниться; когда же дошёл до угроз, в монологе его появился ритм, как если бы он сочинял стихотворение в прозе. Это так завораживало, что Наденька записала по памяти заключительное предложение: «Я вернусь сюда, чтобы нащипать лучин из этой станции!»

Любопытно, что станционный смотритель при этом оставался совершенно спокоен. Он как будто не слышал разгневанного штабс-капитана. А Наденьке на прощанье сказал, непонятно всерьёз или в шутку:

— Был тут у нас один иностранец, вроде как англичанин, так он эту Книжку жалоб беспрерывно читал и очень жалел, что не может её напечатать. Так я и подумал: может, продать её, коли сыщется интересант?

Весь оставшийся путь Наденька зачитывала попутчикам «Избранное из книги жалоб», так что доехали быстро. Мужчины вышли на перекрёстке Большой и Ланинской, у дома Мармонова. И экипаж не успел ещё тронуться, как дорогу ему перегородила пролётка извозчика.

Дерзкий возница с нависшими над глазами бровями и крошками сухарей в широченной бороде неспешно оглядел тарантас и меланхолично заметил:

— Колеса дубовые, втулки медные — рублей на триста выйдут, никак не меньше, но для тракта только такие и годятся, — тронул вожжи. — Орлик, ужо я тебя, окаянный!

Умный конь, чуть помедлив, вернулся в прежнее положение и двинулся в сторону Ушаковки.

Ямщик изумлённо развёл вожжи:

— Городской, а балует как на большой дороге!

— Голубчик, трогай, пока опять не «попали»! — взмолилась Беляева. — Через две улицы дом с жёлтым верхом.

В доходном доме Беляевых сдавались восемь квартир, и в одной из них жила сестра Наденьки с мужем.

Игра на шарманке, с грабежом

Отправляясь из Петербурга, барышня обещала писать родителям раз в неделю — и они, в самом деле, получали по два-три листка плотных строк, усыпанных цифрами, именами и названиями. Это были выписки из Дорожного дневника, с приписками старшей сестры и зятя Виктора. Он обычно уверял, что Иркутск 1880-х годов вполне пригоден для жизни, Анна же сообщала, что «вполне осибирилась».

С начала зимы Наденька уже не заглядывала в тетрадку, а просто писала по настроению — о том, что запомнилось, удивило, порадовало или же огорчило: «Забыла сказать вам, что меня очень долго не решались отпускать одну на прогулку — пугали шарманщиками, которые будто бы останавливают одиноких прохожих и требуют за свою игру всё, что есть, но никак не менее ста рублей — а иначе угрожают убить. Я, может, и не решилась бы, но солнце так долго не уходило за горизонт, а город, ещё не отстроенный после большого пожара, казался фантастическим… Пройдя две улицы, повернула в тихий переулок — и попала в газеты: «Около 6 часов вечера 9 января собака чиновницы Полуэктовой изорвала бархатную шубу проходившей мимо барышни и искусала ее». Шубка, и правда, пострадала, но это вполне поправимо. И самое главное: никто меня не кусал. Непонятно, отчего сестра так расстроилась, а Виктор рассердился. Но всё это почти забылось уже, и я вновь продолжаю знакомиться с городом.

Здешний архив размещается прямо в Триумфальных воротах. А в 15 верстах от Иркутска поверенным Людвига Нобеля устроен склад динамита для надобностей горнозаводской и соляной промышленности. Газеты пишут, что от склада не будет никакого вреда, но горожане всё-таки опасаются, что во время землетрясения может быть взрыв.

Кстати, похвалюсь: в местном отделе Русского географического общества я прослушала лекции господина Потанина, путешественника и учёного. Кажется, он человек счастливый — проехал вместе с женой тысячи вёрст по Китаю и Монголии, побывал в тех местах, где, возможно, не ступала ещё нога европейца.

У меня вообще, что ни день, то какое-нибудь открытие. Мама, ты не поверишь: в здешнем магазине г-на Куркутова шляпы самых последних фасонов, дорогие ротонды, манто, множество изящных вещей из серебра и золота. А минутах в пяти от квартиры Ани принимают настройщики фортепиано. Здесь же можно купить и сами фортепиано. Спрос неплохой: в Иркутске давно уже существует Общество любителей музыки и литературы; довольно много и объявлений о частных уроках — к примеру, госпожи Игумновой, окончившей курс у профессора Дюбока. К ней охотно записываются, но любителей просиживать дни в кондитерских всё-таки куда больше.

Редкая свадьба в Иркутске обходится без катания на тройках. До первой станции Московского тракта берут два рубля серебром, а на Амурском, Ангарском, Якутском и Кругоморском — три рубля. Некоторые новобрачные позволяют себе проехаться по всем пяти трактам.

В книжном магазине Захарова отличный выбор… салфеток, скатертей, полотенец, платков и холстов; а вот выбор книг невелик. Местные и не удивляются: грамотных в Иркутске, говорят, только треть. В Городской публичной библиотеке абонируется с десяток жён и дочерей чиновников, столько же купчих и мещанок, одна актриса и несколько дам и барышень из семей докторов. У самих докторов медицинские библиотеки, а вот купеческие сыновья не отмечены любовью к чтению.

Правда, мне говорят, будто я к ним несправедлива, и, может быть, так и есть. Отвращают меня эти молодчики. Почтовые тройки, и те при въезде в город подвязывают колокольцы, чтобы не тревожить покой обывателей, а эти баловни носятся по Большой на взмыленных тройках со свистом и гиканьем. Местная пресса постоянно «утюжит» их, и поделом. Да, кстати: в Сибири я поняла, что хотела бы работать в редакции. Вот и первый мой опыт: «Недавно в Иркутске давала гастроль предсказательница Леонора. Афиши наклеены были почти на каждой стене, посетителей множество, и не только прекрасный пол, который славится любопытством о том, чего знать не следует. Мужчин на этот раз было даже больше, по целым часам они ожидали очереди — сразу видно, что им нечего делать. А о чем говорили между собой, лучше я опущу — жаль наборщиков вашей чудной газеты.

P.S. Кстати, о наборщиках: очень много ошибок в каждом без исключения номере, корректоры то ли вымерли, то ли вовсе не заводились. А авторы все подряд страдают многословием; читая их пространные рассуждения, часто банальные, вспоминаю невольно: «Берем не фактом мы, а словоизвержением».

…Мой опус опубликован. Только без постскриптума. Его как бы «не заметили» и сотрудничать не пригласили. Да и я сама оказалась не готова. Поневоле задумываюсь: для чего же мне ещё оставаться в Иркутске? В мае опять разольётся Ушаковка, затопит всё окрест; в июне над немощёными улицами повиснут пыльные облака, а после июльских дождей воцарится навозная грязь: в 1884 в городе насчитали 5 ослов, 179 козлов, 495 свиней и более 4400 лошадей. «Сибирь» отыскала в одном из дворов ещё и пару оленей, а что до коров, то я каждый вечер наблюдаю стадо, бредущее с подгородного пастбища.

Нет, что бы ни говорили, а в Иркутске лучше гостить зимой. Хоть и тогда, я уверена, настигнет разочарование. Вчера за ужином Виктор рассказывал, что в Губернском суде слушалось дело об укушении крестьянином Малковым пальца крестьянина Хороших. А сегодня я прочла в газете: «Крестьянка Быкова, молодая замужняя женщина, отравилась фосфорными спичками — оттого, что соседка не дала ей рассады».

Всё же провинция — это лишь провинция, даже если у здешних дам шляпки самых последних фасонов».