Яблоко на тополе
С утра на экскурсию подъехала группа американцев. Сначала они по-хозяйски оглядывали необычные интерьеры княжеского дома, затем шумно рассаживались в гостиной, обмениваясь предположениями, «что есть литературно-музыкальный салон». И когда появилась певица, вся в голубом и с кружевною накидкой, ее поприветствовали весьма жиденькими аплодисментами. Но к концу первого получаса зал подобрался, наблюдались уже первые попытки натянуть шорты на щиколотки. Покидали же дом-музей Волконских и вовсе чинно, с почтительным выражением на лицах. Хоть читалась и обескураженность: что же, собственно, с нами произошло?
В ловушке прошедшего времени
Когда тихие американцы погружались в автобус, у калитки Волконских снова повернулось кольцо, и важный гость в сопровождении гида, двух охранников и представителя принимающей стороны ступил на деревянный тротуар. Он деловито осмотрел хозяйственные постройки, обошел вокруг дома, а затем и вошел в него — только на минутку, потому что его уже ждали на важном совещании. Часом позже он вышел на крыльцо, чтоб ответить наконец-то на звонок из Москвы: «Нет, решительно не могу говорить. А что ж тут неясного? Я на приеме у князей Волконских!»
После, прощаясь с музеем, он в задумчивости обронил: «Европа заканчивается вовсе не на Урале, а за воротами этого дома». И все-таки российский VIP был озадачен не менее американцев, и он также пытался понять, каким образом оказался в ловушке прошлого. Но самое примечательное в другом: прошедшим через толщу времен хочется это повторить. Вот только проводника больше нет.
Сохранились рабочие дневники Евгения Александровича за 16 лет — подробнейшие отчеты, сгустки идей, эмоций, мнений и сомнений. Доступна и его кандидатская диссертация (плод десятилетних трудов), и она так же убедительно демонстрирует, что Ячменев не засекречивал формулу своего успеха. Напротив, приподнимал тончайшую ткань над первоисточниками, показывал, как сквозь вековые наслоения медленно проступал дом Волконских, не единожды перестроенный и горевший. Как по мере накопления материала менялась концепция реставрационных работ. На иных страницах чувствуется прерывистое дыхание автора, сквозь письма, воспоминания, отчеты о зондажах вдруг разглядевшего, что в нынешней глухой стене дома изначально был проем, а лестницы, нарисованной реставратором, не было!
Кандидатская диссертация Евгения Александровича постепенно включается в оборот, ее главы начинают хождение, а со временем будут, безусловно, осмыслены и рабочие дневники. Исследователи определятся с ячменевскими «заповедями» и, возможно, по ним даже попробуют работать. Но не будет ли это всего лишь механическим повторением пройденного?
Дом Волконского потому был послушен Ячменеву, что не осталось в нем ни одного необжитого уголка, ни одного самовара, который бы Женя сам не вычистил, ни одного инструмента, не согретого его собственной рукой. Евгений Александрович ведал и о том, как должно вести себя с духом князя, в каком месте усадьбы позволительно оставаться на ночлег, а в каком нет. В сущности, четверть века в музее превратили директора в самого настоящего домового, и смерть физическая лишь закрепила за ним этот статус.
Та живая и непрерывная музейная жизнь, которую он так искусно проповедовал, восторжествовала сейчас, но пока лишь на уровне концепта. С ним не только не спорят, но и считают уже общим местом, что вовсе не означает реальной победы вчерашней новации. Напротив, есть ощущение, что с ее водворением утрачивается суть. Потому что без постоянного, экстремального погружения во временные пласты сторонники живого музейного дела превращаются просто в массовиков-затейников. Ячменев тем и уникален, что прошелся по лезвию, не склонившись ни к вульгарной популярщине, ни к засушенному академизму.
Вместо мумий — полнокровные люди
Еще задолго до того как Евгений Александрович получил «обратный билет», он был уже весь окутан легендами. И тогда уже каждый знавший его мог поведать о нем не одну удивительную историю, причем человеку стороннему неизменно казалось, что вымысла здесь много больше, чем правды. Но в том и шарм всех связанных с Женей сюжетов, что они совершенно не требуют доработки — просто как образцы классической драматургии. Возможно, так и должно быть у долго живущих в сценическом пространстве, а Евгений еще с младших классов играл в театре при дворце пионеров, а затем в воссозданном домашнем театре Волконских, а затем замечен был профессиональными режиссерами. Естественно, каждый день его складывался из совокупности мизансцен, и если нужно было, к примеру, поздравить юбиляра, он являлся на белой лошади и в гусарском костюме. Очередь с адресами в нарядных папочках мгновенно расстраивалась, и завязывалось настоящее действо, с обязательной кульминацией, без которой и юбилей не юбилей. Гости долго еще обсуждали явление белой лошади, но «гусар» растворялся еще до конца торжества, потому что Евгений Александрович примерял уже новый образ. Какой именно — это делалось очевидным чуть позже, к примеру, 19 мая, когда отряд взрослых солидных людей проходил по главной улице города маршем в красных галстуках, шортах, пилотках, с речевкой и поднятой в приветственном жесте рукой. Конечно, прохожие реагировали по-разному, но большинство-то догадывались: это потому они так прошли, что мы начали забывать замечательный День пионерии!
Было приметно и другое — что и в дани советскому празднику проглядывала все та же традиция дворянского домашнего театра начала девятнадцатого столетия. При советской власти поощрялась реконструкция декабристской поры — как времени первых русских революционеров; возможно, поэтому природная восприимчивость Жени к различным временным пластам всего ярче проявилась именно в декабризме. Но в ячменевской интерпретации вместо канонизированных мумий предстали полнокровные носители утонченного вкуса, любители искрометной беседы, легко переходящие с русского на французский, прекрасно танцующие и музицирующие. Евгений Александрович и сам вылеплен был по этому образцу — мама, Любовь Григорьевна, по профессии библиотекарь, в раннем детстве поместила его в страну Литературию, приучила мерить все пушкинской строкой. А театр юношеского творчества Алексея Худякова и музыкальный факультет иркутского пединститута открыли ему реальность как совокупность звуков и образов. И лишь после этого Евгений получил второе, историческое образование; то есть факты, цифры, закономерности легли на уже сложившуюся и абсолютно живую канву. Так же ожил и декабристский музейный комплекс, попавший к двадцатипятилетнему Ячменеву на всю последующую четверть века. Собственно, в эти две четвертинки и уложилось земное существование Евгения Александровича, но вся первая оказалась лишь подготовкой ко второй: Провидение не допустило ни малейшего отклонения от намеченной цели. Провидению было угодно, чтобы дух Волконских пророс именно из «ячменного зернышка», и к началу восьмидесятых годов двадцатого века Евгений Александрович Ячменев сформировался как полномочный представитель эпохи декабризма.
Отчего выбор пал именно на него — Бог весть, но выбор-то оказался точным, и яблоко, выросшее на тополе, начало источать естественный для себя аромат. Токи девятнадцатого столетия пошли через него совершенно беспрепятственно. С годами в наполняемой, обживаемой усадьбе Волконских все сильнее ощущался их дух — как в самом Евгении Александровиче явственнее проступал князь Сергей Григорьевич — несмотря на внешнее их несходство и полное отсутствие грима. В музее ничего не изображали, а просто жили естественной жизнью княжеского дома и каждому приходящему давали шанс пройти через толщу времен. Стараниями Евгения Александровича декабристский комплекс получил известную автономию, и в этом свободном пространстве проходили не только экскурсии, но и настоящие погружения. Прибывших в гости к князьям от самого входа занимали беседой, усаживали за столик для пасьянса, лакеи предлагали им аперитив. Из соседних комнат доносились звуки рояля, а с появлением хозяев в малиновой гостиной открывался литературно-музыкальный салон. Потом, в ожидании обеда, можно было посетить кабинет князя или княгини. Затейливые беседы переплетались, как затем одни блюда плавно переходили в другие, давая полноту ощущений. Время как бы замедлялось здесь, и после преломленья хлебов гости долго еще оставались на крыльце, вглядывались в соседнюю Преображенскую церковь и в небо над ней, обещавшее приближение Благодати.
Место силы
История музейного дела полна примеров служения, и каждый из вызовов времени требовал определенных людей, с набором необходимых в данном случае качеств. Именно такие люди и появлялись. Так, в начале 90-х двадцатого века зафиксирована серия странных, на первый взгляд, назначений; так, в Нижнеудинский городской музей местная власть направила… начальницу кондитерского цеха, к полному изумленью имевшихся там научных сотрудников. Могу засвидетельствовать, что сама призывница на культуру очень хорошо понимала временность своего положения и старалась успеть сделать побольше. Ее хозяйственный почерк ощущался уже на ближайших подступах к музею, в водосточных трубах, спускавшихся на тротуар причудливыми цветами. Никогда после, даже и на фото дворцов, не видела я такой красоты, о которой сама директор говорила с естественной простотой: «Знакомого мастера попросила — он и сделал. Здешний же человек, нашенский — вот и расстарался, стало быть. А по-другому-то я и не допустила бы». И в девяностые годы двадцатого века было немало таких удачных призывов под временную задачу. Как немало и неудачных, когда природная распорядительность становилась лишь целью наполнения собственного кармана. Однако посыл во всех случаях был один: в пору Перестройки ведомству культуры потребовались практики-хозяйственники, способные удержать накопленное от физического распада.
Мотив призыва под конкретную задачу вообще ведь один из распространенных и с одинаковой силой звучит в любом из веков. Но и в этом ряду призванных персона Евгения Александровича Ячменева стоит на особинку — видимо, оттого, что задача была архисложна. Как проводник, переводчик, носитель отдаленной эпохи, он был вставлен в текущий временной поток впредь до исполненья назначенного. И это произошло, и наш иркутский музей стал действительно уникален и далеко ушел от обеих столиц. Но, сдается мне, что Евгений Александрович слишком вклинился в двадцать первый век, и тот, ощетинившись, отбросил его за черту физического существования. Яблоко, вызревшее на тополе, упало, потемнело и стало землей. Для того же, чтобы семена его проросли, нужно время, конечно, и пока из образовавшейся пять лет назад пустоты сквозит. Особенно остро это чувствуют малые, корпоративные музеи, тесно связанные с декабристским комплексом. Потому что при внешней автономии Ячменев был тесно связан с ними и, как большая река принимает текущие с гор ручьи, так и Евгений Александрович сублимировал их помыслы и устремления, поднимал для них планку и давал им надежду. И теперь еще в воссозданном Евгением Ячменевым пространстве живет ощущение многомерности реальностей. Ощущение глубины, а значит, и силы.
Благодарим за предосталенные фото Эмилию Муценик и Яну Шевченко
