За подкладкой высокого

Почитатели Салтыкова-Щедрина не оправдали надежд

Несколько лет эконом Иркутской епархии Павел Итинский сдавал Нилову пустынь в кортом тамошнему крестьянину Павлу Мишалёву, но на нынешний, 1888, год договор не продлил. К тому, в общем, и шло, ведь прошлым летом Итинский достроил большой корпус с поместительными номерами для принятия ванн и для отдыха. Оставалась лишь надежда, что он наймёт Мишалёва на заведование, но нет, вызвал своего, из церковных служек.

Кроме Ниловой пустыни Иркутскому архиерейскому дому принадлежали и четыре дачи на Ушаковке. Три из них сдавались во всякое лето, а на прилегающих к ним участках заготавливалось епархиальное сено — на продажу. Выручка не так чтобы впечатляла, но приходилась и очень кстати, когда возникали срочные нужды.

В большом хозяйстве каждое одеяло заведомо коротко, да ещё и подрезают с разных сторон. Кому-то пришло в голову, что гостиница для богомольцев при Вознесенском монастыре должна быть бесплатной — и вот все жалуются на грязь, паутину, вшей и клопов. Но ведь кто-то же должен платить за уборку! Деньги сами по себе не приходят и, даже накопленные, норовят сбежать, утечь, улететь.

Все епархиальные экономы не любят юбилейные торжества. Если круглая дата настигает рядового священнослужителя, прихожане заказывают ему рясу из бархата, а церковный староста устраивает обед. Но юбилей иерарха способен опустошить и туго набитую кассу, ведь для подарка понадобится дорогая икона в богатом окладе, наперстный или нагрудный крест, щедро украшенный. Примем в расчёт и застолье в покоях архиепископа. В пригласительных его скромно обозначат чаепитием, но тостовать будут долго и разойдутся очень сытыми.

А наполняется касса по ниточке. Вот хотя бы недавний случай: местные почитатели Салтыкова-Щедрина решили заказать по нему панихиду, а народ они лёгкий на подъём, заводной — никак не менее двухсот человек собралось, и все сбросились. После выплаты певчим и причту у них на руках осталась очень приличная сумма — вот бы и пожертвовать её храму! Так нет же, решили послать на будущий памятник любимцу своему Щедрину!

Поневоле задумаешься о прошедших уже временах, когда церкви не надобно было просить, напоминать и оправдываться. Теперь же любая сомнительная газетёнка норовит упрекнуть: «Тротуары близ домовой церкви Иркутского архиерейского дома и собора настолько плохи, что молящиеся, в особенности после всенощной, не раз падали и тем рисковали сломать себе ноги и голову».

Да, от церквей теперь ждут обустройства и собственной территории, и той, которая к ней прилегает. Мостки по дороге к Вознесенскому монастырю не желают чинить ни Иркутская городская управа, ни уездная администрация, а пресса постоянно описывает «страдания» паломников и прихожан. Хотя среди тех и других есть весьма состоятельные господа, и небольшое благодеяние не разорило бы их. Проповедники не случайно поминают иркутского домовладельца Абрамова. Перестраивая усадьбу, он заказал новенькую ограду, не забыв о соседней Владимирской церкви — заменил ей старый заплот до поворота на Ланинскую.

Вот такого бы заботливого хозяина да в церковные старосты, на пополнение кассы, но во Владимирском приходе предпочли иконописца Туголукова. Человек он, должно быть, хороший, но на хозяйстве другие нужны — разворотливые и готовые в крайнем случае заплатить из собственного кармана, а у Николая Иннокентьевича деньги никогда не водились. Зачем же, из какого расчёта его выбрали?

В Тельме тоже двинули в старосты бедняка Заикина. Передали ему кассу, а он этаких денег-то от рожденья не видывал — ну и не удержался, растратил! Теперь в ссылке в Якутске, а семейство его горе мыкает «в людях». Эээх, сколько беды оттого, что сел человек на чужое место!

Игра на нескольких досках одновременно

В апреле 1897-го до Городской управы дошёл слух, что Вознесенский монастырь приобретает несколько паровых катеров. Сам замах никого и не удивил, но появились вопросы, догадки, предположения:

— Зачем катера, когда нету ни одной своей пристани?

— И не может быть: мы ведь не отведём под них землю!

— Они и ходатайства об отводе не подавали, а уже катерами обзаводятся?

— Если монастырские станут возить пассажиров с одного берега Ангары на другой, доходность нашего понтонного моста упадёт, и значительно. Нельзя этого допустить!

Ходатайство настоятеля Вознесенского монастыря об отводе места под пристани поступило в Городскую управу в конце мая 1897-го и было рассмотрено в Думе 16 июня.

— С той поры как убрали перевоз у Московских ворот, дорога к Вознесенскому монастырю в значительной степени удлинилась, — издалека завернул настоятель и мрачными красками обрисовал неудобства, претерпеваемые богомольцами. — Исключительно заботой о них продиктовано наше стремление принять на себя устройство комфортной и безопасной переправы по утверждённой Думой таксе.

Исполняющий должность городского головы терпеливо выслушал интересанта и с улыбкой удовольствия на лице проговорил давно приготовленное:

— Городская управа чрезвычайно внимательно изучила ходатайство, в том числе и посредством специальной комиссии. Она-то и доказала с несомненною ясностью, что монастырские катера могут непозволительно снизить поступления в городскую кассу. Этим доводом и обоснован наш отказ. Однако забота о выражении религиозных чувств иркутян воодушевила нас скорректировать расходную часть бюджета и приобрести в городскую собственность пароход.

В самом деле, приобрели. Монастырским экономам пришлось отказаться от катеров, противостояние закончилось в пользу «города», но, увы, не в пользу горожан: Ангарская переправа осталась неудобной и небезопасной.

В то же время обнаружилось неожиданное и очень странное недоразумение между церковью и одним из её прихожан, уже умерших, — иркутским купцом Литвинцевым. Он завещал епархии обширный участок земли, и консистория захотела прирезать «ещё немного» — под строительство. При этом имелась в виду безвозмездная передача, а если покупка, то по самой низкой цене, но Городская управа привлекла землемера, и тот, сверившись с документами, припечатал:

— Литвинцевская земля таковою никогда не была. То есть Думой не выделялась, а просто была захвачена. Это значит, что и дарственная на землю не имеет решительно никакой силы. Да и участки, на прирезку которых претендует Духовное ведомство, не могут быть отведены — и потому, что уже застроены горожанами, и потому, что тоже были захвачены.

От такого пассажа епархиальные экономы не сразу опомнились. Они были уверены в косности, медлительности, неповоротливости местной Думы, но её исполнительный орган явно демонстрировал новый подход, склонность к изящным решениям. Так большинством в 25 шаров против пяти иркутские гласные постановили… удовлетворить ходатайство консистории о выделении дополнительных участков земли. Но при этом выставили два условия: возврат городу всей доставшейся по наследству земли и удовлетворение всех претензий домовладельцев, чья недвижимость будет снесена. Да, святые отцы ощутили себя в новой реальности, но с ней приходилось считаться.

На лето 1900 года в Иркутске намечалось давно ожидаемое событие — устройство при Князе-Владимирской церкви на средства Литвинцева мужского монастыря. Но вдруг в середине июня «Восточное обозрение» сообщило: «Так как в Иркутске уже есть первоклассный мужской монастырь, а в открытии второго нужды не имеется, то духовным начальством и решено в память жертвователя Литвинцева открыть на этот капитал при вышеозначенной церкви трёхклассную церковно-учительскую семинарию, а при ней — двухклассную церковно-приходскую школу и образцовую школу грамоты. С интернатом при семинарии на 100 человек и 12 квартирами, как для начальствующих, так равно и для преподавателей — последние в то же время будут и воспитателями. На постройку добавочных зданий ассигновано 170 тыс. руб. Первый класс предположено открыть в сентябре или октябре».

Иркутская пресса никогда не отказывала себе в удовольствии отследить движение капиталов, в особенности благотворительных. Хроникёры с готовностью сообщали об их прирастании, освобождении от банковского пресса и, наконец, расходовании, в соответствии с волей благотворителей или же вопреки ей. За Трапезниковским капиталом (той частью его, что досталась местному самоуправлению) надзирали Губернское правление и Министерство просвещения. С Пономарёвского капитала не спускала глаз сестра завещателя и трубила чуть что в Петербург. А все операции банка при Сиропитательном доме рассматривало через лупу «Восточное обозрение» — и не стеснялось делать самые оскорбительные предположения. Даже план здания, отпечатанный в дар основателю банка И. Л. Медведникову, был назван «ничем не оправданной тратой».

На этом фоне история с неприкрытым отступлением от воли жертвователя Литвинцева выглядела провокационной. Но удивительным образом не спровоцировала ни одной критической публикации. Редактор-издатель «Восточного обозрения» Иван Иванович Попов несколько раз пробрасывал эту тему на журфиксах, но никого не зацепил. После, впрочем, подумал и согласился: «Ничего особенного не произошло. Состоятельный прихожанин Литвинцев через свою Духовную попытался приблизиться к Богу, а Иркутский архиепископ Тихон несколько скорректировал этот путь. Можно сказать, что епархия отступила от завещания, но можно ведь и выразиться иначе: она лишь раздвинула узкие рамки, обратив монастырские кельи в школьные классы. Шаг дерзкий, но оправданный; будь он неправильным, разве бы промолчали авторы, у которых «всё плохо» и «все виноваты». Должно быть, иркутское общество эволюционирует, а я это едва не проглядел».