Любовь на четырёх ногах

Утром 6 июля 1877 года Леонтий Борисович Малиновский, владелец столярной мастерской, встал, как всегда, в шесть утра, чтобы неспешно прогуляться с Паролем от их усадьбы на Луговой до Ангары и обратно. Обычно пёс ждал его у калитки, но сегодня, должно быть, дремал ещё где-то в укромном уголке. Даже не отозвался, когда хозяин стал насвистывать. Леонтий Борисович обыскал всю усадьбу — никакого следа!

Когда в мастерскую пришли работники, он метался по двору, переворачивал всё и кричал что-то невразумительное. Заказчиков в тот день не принимали.

Вечером заглянул Конников, давний знакомый Малиновского, и Леонтий Борисович запричитал:

— Как же так? Заласкан, закормлен, от меня ни на шаг — и вдруг исчез! Прямо громом меня поразил! Точно помню, что калитка была закрыта: сам запирал. Стало быть, не чужой человек его выпустил? Но не могу же я на домашних возводить подозрение!

— В полицию обращался, конечно?

— Ездил, да. И в газеты объявление дал — пятнадцать рублей серебром обещал, ежели кто поможет. И по городу колесил, и все предместья объехал!

— Хуже всего, если поймали собачники! Добрым людям такое занятие не к лицу, а дурным всё равно, что по животному плачут. Хотя всех домашних собак ещё четыре года назад поставили на учёт и выдали им от управы ошейники с клеймами. Вот что, Борисыч: схожу-ка я к этим собачникам! Знаю, где они маринуются в это время.

— А я снова у реки поищу: часто мы там гуляли с ним.

Вернулись приятели в одно время; Малиновский совсем уже вне себя, а Конников очень довольный — и сходу вопрос:

— Ты извозчика-то не отпустил?

— Нет, конечно, сейчас едем дальше. Я только убедиться хотел, что Пароль не вернулся.

— Он ждёт тебя! Только из вольера придётся его выкупать, и очень дорого.

— Едем! Немедленно! Выносите моё портмоне!

Миллионер полюбил беспородную

С учреждения Общества сибирских охотников каждая его годовщина отмечалась выставкой собак. Местом для неё неизменно выбирался стрелковый тир на улице Шелашниковской, удобно расположенный и удобно устроенный изнутри. Здесь блистали и белый с чёрными пятнами сеттер-лаверак, и белый с жёлтыми пятнами пойнтер. Публика любовалась ими до совершенного изумления, чтобы после вернуться к своим верным дворнягам, проводящим жизнь на цепи.

Принято было считать, что у людей состоятельных и любимцы породистые, ухоженные; вместе с хозяевами посещают фотосалоны и держатся непринуждённо, прекрасно вписываясь в самый центр кадра. Но у иркутского миллионера Демидова была маленькая беспородная собачонка, которую не то что на выставке, но и гостям показать неудобно. И вот однажды, в сезон собачьих свадеб, любимица убежала! Степеннейший и солиднейший Дмитрий Дмитриевич, впал в отчаяние, как ребёнок. Через газеты обещал большое вознаграждение всякому, кто поможет её найти, и описывал самым трогательным образом.

Демидов два срока отстоял в должности городского головы, но после смерти получил резкое порицание гласных — за то, что из своих миллионов лишь сотню тысяч оставил городу. Кстати, этих денег вполне хватило бы на приют для бездомных животных, но в те, 1880-е, годы это было бы слишком странной идеей.

4 июня 1888 года в Иркутске открылась 3-я выставка Общества сибирских охотников. Соревновались четырнадцать собак, и кроме лайки и гончей, все были отпрысками желтоногого пойнтера по кличке Непир. Его выписал из Москвы иркутянин Ящеров по чьей-то «высокой рекомендации» и за такие деньги, что на самку уже не хватило. Но в ход пошли корпоративные суммы — и Общество сибирских охотников получило не только бойкую пойнтершу Шурку, но и заносчивую Кэт. Их-то детки Бокс, Бука и Флора и взяли в 1888 все Похвальные листы. Владельцы и на медали замахивались, но у здешнего Общества не было права их присуждать. Нужно было это право прописывать в новом Уставе и скреплять подписью министра внутренних дел. Об этом и хлопотали уже в столице.

Вне конкурса в этот раз выставлялся один пойнтер из недавно прибывших. Дежурный по выставке пояснял:

— Англосакс. Жил какое-то время в Лондоне, а потом переехал в Париж, и очень кстати: в это время там открылась большая собачья выставка, и этот мэн взял на ней главный приз. После чего был очень дорого продан одному московскому богатею. Иркутяне его увидели и сторговали всего лишь за триста рублей — видно, очень раздражал он хозяина своим британским высокомерием.

Рядом с англосаксом расположился «производитель Джокус» — о чём извещала изящнейшая табличка. Вглядевшись в его надменную морду, один военный чиновник поинтересовался:

— Давно ли он «по производственной части»?

— Да вроде с год уж.

— Это срок. И каково потомство?

— Неизвестно. Знаю только, что члены Правления не вычёркивают его из планов на будущее.

— Так-так-так, на вид-то лет восемь ему…

— Да уж к девяти годам подошёл.

— Ага! И куплен недорого? Стало быть, без гарантий. Что же, я поставил бы против этого гордеца, и поставил бы дорого! Господа, есть ли нынче охотники до пари?

Тариф для укушенных и потерявшихся

Газеты регулярно сообщали о пострадавших от укусов собак. В Иркутске долгое время не было своей пастеровской станции, и на лечение приходилось ехать по нескольку дней. С прокладкой железной дороги для укушенных и сопровождающих установлен был льготный тариф. Но им редко пользовались: многие кассы не продавали билеты «бешеным», мотивируя тем, что в поездах нет изолированных отделений. Губернские «Ведомости» время от времени разъясняли: «Лица, хотя бы и действительно укушенные бешеными собаками, не всегда находятся в периоде, опасном для других, и следовательно, присутствие провожатых вызывается необходимостью разве только при малолетних. На этом основании по линии Сибирской железной дороги сделано строгое распоряжение отнюдь не стеснять таких пассажиров проездом по льготному тарифу».

То же издание регулярно сообщало о торгах на подряд по отлову и уничтожению бродячих собак в Иркутске. Желающих обычно не находилось, и прямо на заседании Думы гласные сбрасывались, чтобы Управа могла нанять артель частным образом. Но и это нередко не приносило результата, и тогда уж местное самоуправление било челом административным властям. Начальник губернии, как правило, не отказывал. То есть ехал в тюремный замок с очередною проверкой, и там между делом «назначался желающий» отловить бродячих собак. Разумеется, за известный гонорар. К примеру, в 1877 году «доброволец» Череповский получил таким образом 15 рублей.

Со временем Городская управа разработала Правила отлова собак, по которым животные содержались по нескольку дней в вольере — на случай, что у них найдутся хозяева. С них взимались и штраф, и плата за содержание, и таинственный взнос «За внесение в списки», но осчастливленные владельцы Жучек-Полканов о деньгах обычно не сожалели. Вот и хозяин столярной мастерской Малиновский, получивший любимого пойнтера, с готовностью выложил весьма крупную сумму.

Собаки по-прокурорски

В 1893 году Иркутская городская дума утвердила разработанное Санитарным советом постановление о бродячих собаках. Строго говоря, оно уже принималось лет двадцать назад, но сгорело в пожар 1879 года. Текст восстанавливали по памяти, и до недавних пор не наблюдалось попыток в нём усомниться. Как вдруг губернский прокурор в своём отзыве губернатору заявил, будто бы Городская управа в «собачьем вопросе» практикует превышение власти.

Причиной стало коротенькое управское объявление, что отловленную собаку можно вернуть только после выплаты штрафа. На взгляд прокурора, тут были допущены сразу две юридические ошибки; во-первых, не сделана ссылка на выходные данные думского постановления, а, во-вторых, использовано «неправомочное слово «штраф», тогда как следовало написать «плата за содержание».

Городское самоуправление, кажется, впервые задумалось, к каким выводам может привести некоторая неаккуратность в словах. По всему выходило, что любые газетные объявления следовало отдавать на просмотр юрисконсульту. Но и прокурор ведь «хорош»: явно в засаде сидел, ждал момента, и вовсе не из сочувствия к владельцам собак, а лишь из желания перенаправить несчастные эти рубли от местного самоуправления к администрации. Так и пишет, злодей, в своём «отзыве»: «Штрафы могут быть налагаемы лишь по обязательному постановлению Думы и должны поступать не в пользу города, а в казну».

Ладно, решили в Управе, слово «штраф» мы изымем из употребления. Разработаем новый документ и согласуем его с юрисконсультом, а уж потом утвердим на заседании Думы. Но и после того ведь останется самое трудное, что не сможет разрешить ни один прокурор: в Иркутске нет подходящих людей для отлова животных. Никто из порядочных за такое никогда не возьмётся, и придётся, видно, опять привлекать заключённых. Полицмейстер будет против, конечно, но он ведь и раньше возражал, только вот взамен никого не нашёл! Прошлой осенью проходила через Иркутск большая партия переселенцев, и часть из них зазимовала в городе; Управа этим тотчас воспользовалась — предложила составить артель по отлову бродячих животных. Но как-то не заладилось: поймав первый десяток собак, приезжие попытались схватить и одиннадцатую, но та оказалась при хозяине, а хозяин при дубине, к тому же на шум выскочили соседи, да тоже с дубинами. Артельщики дали дёру, а пленники не только освободились, но и поквитались с ловцами — нагнали их и так потрепали, что все разом уволились.

Управа опять озадачилась, где найти «подходящий кадр», и в отчаянии пала в ноги к полицмейстеру. Не помогло, а в марте того же 1893-го в одном из дворов по Благовещенской улице бешеная собака укусила дворника. Для получения помощи нужно было немедленно отправляться в Томск, а у пострадавшего и возможности такой не было. В начале мая появились симптомы бешенства, и он умер.

— Вот она, наша беда — в невозможности делать пастеровские прививки! Об этом следует беспокоиться нашему губернскому прокурору, а не хватать нас, думцев, за пятки! — возмущался гласный Крылов.

— Ну о чём вы, уважаемый Пётр Иванович! — усмехнулся городской юрисконсульт. — Чтобы что-нибудь сдвинулось в устоявшемся правосознании прокурора, нужно, по меньшей мере, чтобы бешеный пёс напал на него самого, или на госпожу прокуроршу, или на отпрыска (а лучше двух), или хотя бы на повара, чтобы не подал семейству заслуженный им обед. Только, знаете ли, по моим наблюдениям, собаки не трогают прокурорских. Разве доводилось вам слышать, чтобы какой-нибудь пёс, даже и бешеный, их кусанул? Вот-вот, а остальных — пожалуйста!