Опасная смычка

«Мои агенты повсюду!»

Трудно было поверить, но «Восточное обозрение» изменило привычке и весьма одобрительно отозвалось о работе Христофора Фомича: «На днях местный полицмейстер Маковский лично задержал, очень энергично и ловко, на Хлебном базаре вооружённого убийцу Саковского, вырезавшего в одном из улусов несколько бурят».

Пришлось купить этот номер от 8 декабря нынешнего, 1883, года и передать супруге в надежде, что дети прочтут, когда подрастут. А то ведь чего только не писали о нём, в особенности когда начинал в должности полицмейстера. И ведь всё без подписи, анонимно: «Ходят слухи…», «Говорят…». Да мало ли что пришлют, когда редакция за тысячи вёрст от Иркутска — в Петербурге.

В «Восточное обозрение» корреспондируют в основном политссыльные, а уж им-то сам чёрт велел полицию ненавидеть. И если сегодня его, Маковского, ненароком похвалили, то уж завтра-послезавтра опять забросают протухшими яйцами, так что обольщаться не стоит.

В губернских городах полицмейстеры были креатурами губернаторов, им подчинялись. Но начальники края могли сообщаться с полицией и через голову губернатора. Алексей Павлович Игнатьев, едва только прибыл в Иркутск, пригласил Маковского в… Тюремный замок.

Христофор Фомич поразмыслил и решил не слать смотрителю предупреждений. Генерал-губернатор явился не один, а с супругой, и графиня София Сергеевна повела себя так, словно бы попала в Институт благородных девиц — и воздух показался ей плох, и недостаточно света, а уж запахи и совсем нетерпимы. В довершение она сняла пробу с тюремного супа и заключила: «Должно быть, его съели ещё вчера, а сегодня мыли котёл и поскупились вылить воду».

И американский путешественник Джордж Кеннан тоже оказался идеалистом: очень ему не понравился местный тюремный замок. Маковский расстроился, но, надо правду сказать, ненадолго: в этот день у него ещё был «набег» на кабаки, в компании с санитарным врачом. Кстати, очень неплохо прошёл, отметили, что с последней проверки многое изменилось: завели постоянных уборщиков, и они с утра и до вечера не выпускали тряпок из рук. Но спокойней не стало: публика-то оставалась всё та же, неисправимая. Особенно удручали спившиеся престарелые женщины, беззубые и кривые. При виде Маковского они молча поднимались и шли к выходу, но на улице взбадривались и кричали что есть мочи с пьяной весёлостью:

— Для кого полицейска часть, а для нас дом родной!

— Люблю полицию, но странною любовью!

Эта перекличка, кроме прочего, служила сигналом соседнему заведению, и Маковский, оставляя задержанных на помощника, устремлялся туда, вламывался с чёрного хода, когда двери на улицу уже запирались. И понизив голос и сдвинув брови, начинал:

— Я всё вижу и слышу! Меня не держат никакие замки! Мои агенты повсюду и смотрят за вами день и ночь!

Минут через десять, когда подтягивался санитарный врач, всё было готово к проверке, то есть открыты и буфеты, и «кабинеты», и потайные кладовые. Доктор делал осмотр, а Христофор Фомич с грустью думал о том, что везде не успеть, и нагнанный нынче страх скоро выветрится.

Где же тут отыскивать обывательские шубы, когда и собственную невозможно уберечь! Всё это понятно, когда вы припомните жалобы, что город наполнен ссыльными ворами. Полиция бессильна в городах со ссыльными и сама является жертвой преступлений».

«Имеют быть препровождёнными в тюремный замок»

С тех пор как в Глазково, на берегу речки Каи, велосипедисты устроили циклодром, лесные окрестности наполнились шорохом шин и оживлёнными голосами. 17 июля 1894 года компания иркутян, с самоваром и снедью в огромной корзине, расположилась под раскидистым деревом. Подул ветер — и из высокой травы проступил красный в белый горох сарафан и жёлтое платье. Спустя несколько дней «Иркутские губернские ведомости» сообщили: в лесной местности близ циклодрома найдены два обезглавленных женских трупа — Марфы Беспаловой и Стефании Зноско. В этом же номере сообщили и имена преступников.

Способ убийства указывал на кавказцев, и круг поисков скоро сузился до двух номеров гостиницы «Иркутск». Городовые Чикунов, Ардашев, Гончаренко и Дёмин, действуя очень слаженно, арестовали подозреваемых и получили от них признательные показания. Картина прорисовалась такая: праздные женщины искали лёгкого, быстрого заработка и готовы были рискнуть; праздные мужчины желали выпивки и развлечений. И жертвы, и злоумышленники из одной среды уголовных ссыльных.

Только с 1880 по 1885 год число ссыльных в Иркутской губернии увеличилось на 21 698 человек, тогда как естественный прирост населения — на 18 610. К 1886 году ссыльнопоселенцы составляли более тринадцати процентов. «Садиться на пашню» они не желали, зато часто привозили с собой в Сибирь формы для подделки денег и вообще пускались во всевозможные авантюры, пытаясь ухватить удачу за хвост. Днём и ночью прочёсывали улицы, ища незакрытое на щеколду окно, приоткрытую дверь, оставленную без охраны лошадь. Не было от них спасения ни боевому полковнику, ни статскому советнику, ни солидным предпринимателям. Владелец гостиницы «Деко» Трепко на минуту вышел из номера, а, вернувшись, не нашёл уже ни серебряного портсигара, ни часов на золотой цепочке. Брали всё, что «плохо лежит», даже снимали со столбов телефонную проволоку!

В Иркутске, где витрины ослепляли золотым и серебряным блеском, искушений было особенно много, и с наступлением темноты дворники привычно брались за ружья. Ведь и мелкий воришка, задумавший грабить буфет, брал с собой фунтовую гирьку, привязанную к ремню — на случай, если кто-то заглянет не вовремя…

До полудня и в присутственных местах, и на базарах, и в гостиных пересказывали ночные происшествия, крестились и обещали себе засветло возвращаться домой. Но к вечеру страхи обыкновенно рассеивались, и горожане опять засиживались у приятелей и попадали домой без шуб, шапок и кошельков. Супруга чиновника Леонтович, известная своей осторожностью, чуть задержалась в гостях, и у извозчичьей биржи с неё сняли дорогую ротонду; грозились и вовсе убить, если вздумает крикнуть. Дама сильно простудилась, долго болела и в молитвах своих обещала Создателю впредь избегать ненужного риска. И довольно долго держалась, но однажды сказала себе: жизнь не в радость, если её бояться, — и отправилась на приём!

Искушаем законопослушных

Распространяясь вширь, уголовная ссылка проникала и вглубь, разъедая устоявшиеся представления о грехе. Оёкская крестьянка Прасковья Попова, слывшая добропорядочной женщиной, за хорошую мзду прятала украденное соседями-ссыльными. А иркутский домовладелец Голубев старательно «не замечал», что его постоялец, ссыльный Букетов, печатает денежные купюры. И в доходных домах Кларка и Белослюдцева закрывали глаза на шайку жильцов, вооружённых ножами, пистолетами, коловоротами и отмычками. Никогда не судимый телеграфист Вениамин Степанов вступил в сговор со ссыльным Александром Чистяковым и совершил служебный подлог — напечатал телеграмму «из Кяхты» доверенному купца Немчинова. Тот, «следуя тексту», выдал банковский чек на 3.600 руб. совершенно незнакомому господину — загримированному Чистякову. Который в тот же час и исчез — умчался на ожидавшем его лихаче, тоже бывшем «в деле».

И когда вели в часть попавшегося на краже в магазине купца Усенкова, с конвойным поравнялась кошёвка, арестованный прыгнул в неё и унёсся на глазах изумлённых прохожих! К извозчичьим биржам намеренно прикрепляли молодых здоровых парней, абсолютных трезвенников, не замеченных ни в каких неприятных историях, и они пребывали здесь на хорошем счету, пока однажды не исчезали, вместе с экипажами, лошадьми и злоумышленниками, покидавшими место преступления.

Ссылка искушала законопослушных, монетизируя их невостребованные способности. В феврале 1894-го мнимые полицейские, в форме, с номерными бляхами городовых и бланками протоколов, явились с обыском в китайскую лавку, что на Котельниковской. Хозяина Се Зу Ча удивило, что форма у служилых совсем не ношенная, да и многовато их для обычного обыска, и протокол не читают, а декламируют. А ещё странно, что «помощник пристава 3-й части Гаврилов» совсем не похож на себя. Се Зу Ча нырнул под прилавок, откуда ход в кладовую — и правильно сделал, потому что в лавку вбежали настоящие полицейские, началась потасовка! После выяснилось, что все ряженые — из ссыльных, а предводитель — хомутовский крестьянин Михаил Востоков.

Смычки уголовников с местным населением становились обыкновенными. В 1884 году из Иркутского тюремного замка сбежали шесть опасных преступников во главе с арестанткой, загримированной под тюремного надзирателя и одетой в его мундир.

Мартовским вечером 1890 года пристав 1-й части явился с обыском в дом цыгана Лагунова, что в Ремесленной слободе, и наткнулся на вооружённое сопротивление. А 21 июня старший городовой Чулков на Подаптечной задержал человека, чрезвычайно похожего на ссыльнокаторжного арестанта, бежавшего из тюрьмы. По дороге в Полицейскую часть, едва только свернули на Шелашниковскую, преступник внезапно достал револьвер и выстрелил в Чулкова.

У полиции долгое время было безусловное преимущество — огнестрельное оружие; но к концу девятнадцатого столетия «эффектом длинной руки» пользовалась уже бОльшая часть преступных сообществ. В январе 1894-го генерал-губернатор Горемыкин запретил ношение и приобретение оружия ссыльными в трёх округах губернии — Иркутском, Балаганском и Нижнеудинском. Но джин уже вырвался на свободу.

Преступники и прежде отличались дерзостью, однако с полицией чаще держали оборону — теперь же они перешли в вооружённое наступление. 3 декабря 1890 года во время ночного объезда на конного стражника 1-й полицейской части Александра Торосова напали около 15 человек с железными палками. Пожарный каланчист вызвал подмогу, и первым прибежал старик-сторож Полицейского управления Парамонов. Он сражался как лев, и кучер полицмейстера так разъярился, что один, без оружия, задержал двух преступников, ссыльных Павла Лапенко и Власа Завгороднего. В ночь на 5 апреля 1894 года арестанты, содержащиеся в камере при 3-й части Иркутска, взломали стену, выходящую в заднюю часть двора. Было ясно, что это — война.