Почему Пушкина не сбросить с парохода современности

Яна Лисицина — о деревянном зодчестве, соцсетях, «хранилище» историй
Весь мир ушел в телефоны. Купив айфон, человек получает целую вселенную. В телефоне он узнает новости, смотрит фильмы, посещает виртуальные экскурсии по музеям, путешествует… Как же трансформируется культура в информационную эпоху? Не отменяет ли эра гаджетов традиционные ценности, вроде книг, спектаклей, концертов? Что сегодня происходит в культуре Иркутска? Что является ее изюминкой? Об этом мы поговорили с историком культуры, художником, блогером Яной Лисициной.

— Недавно мой сын-подросток сказал: «Чтение — глупое и сложное занятие. А в телефоне все просто — смотришь ютюб и отдыхаешь». Тебе не кажется, что само понятие культуры сейчас трансформировалось? Раньше были библиотеки, теперь — соцсети?

— Каждое время диктует что-то свое. Наше время удивительно: произошел резкий скачок технологий в рамках одного поколения. Если бы 30 лет назад мне сказали, что можно спросить по телефону: «Ты где?», и услышать в ответ: «Я в лесу!», то сильно бы удивилась, ну а кто не был бы поражен? Потому что телефоны тогда были стационарными, и, размотав черный провод, с ним можно было дойти максимум из коридора в кухню. Сейчас у устройства, которое до сих пор не совсем справедливо называется телефоном — неограниченные возможности. Мы выбираем мобильный, исходя не только из потребности сделать или принять звонок, но и учитывая особенности камеры, карты памяти, возможности выхода в интернет и т.д. Сейчас в этом маленьком устройстве скрыты коммуникативные возможности невиданной силы. При наличии доступного интернета нет ни одного действия и события, которые невозможно было бы запечатлеть и выложить на всеобщее обозрение.

— Даже реальная жизнь подчас не кажется уже такой интересной. Все происходит в режиме онлайн.

— Более того, согласно Маршаллу Маклюэну, мир — это глобальная деревня, информация теперь легкодоступна, быстро распространяется, расстояние и временные ограничения исчезли. Благодаря соцсетям мы знаем, кто о чем думает, что ест, читает, смотрит. И при этом мы можем фильтровать, с какой «улицей» или «домом» нам дружить: вот эти люди не нравятся и отправляются в бан, и их мнение становится нам неизвестным. Мы сами себе стражи и цензура, поэтому живем в благоприятной виртуальной среде. Мы можем бесконечно бродить по сети, выискивая интересную информацию, не погружаясь в более серьезные смыслы. Это похоже на очистку яблока: снимаем верхний слой, не углубляясь в мякоть. Книга — это и есть та самая мякоть. Причем не важно какая: бумажная или электронная. Она требует большей работы ума, напряжения, образного мышления.

— Не кажется тебе, что скоро человек, читающий книгу, будет редкостью, эдаким вымирающим видом?

— А что такое книга? Большой объем текста, оформленный определенным образом. Люди, вникающие в суть, никогда не переведутся. Ну кто-то же должен управлять миром, переделывать его, учить и двигаться дальше. А вот какой будет книга — это интересный вопрос. Исчезнут ли бумажные издания? У меня студенты год за годом примерно с 1990-х отвечают на этот вопрос. И отвечают по-разному. Сегодня утверждают: «нет, не исчезнет», и что-то там про шелест страниц и запах бумаги. А ведь это поколение, уже выросшее на электронных гаджетах.

— Один молодой режиссер сказал: «Настало время новых проектов, новых смыслов, настало время выпускать новые фильмы, сделанные новыми людьми по новым лекалам». Это так?

— Молодые всегда хотят нового. Любое вновь народившееся и оперившееся поколение готово сбросить Пушкина с парохода современности. А что такое культура? Это, помимо прочего, и передача опыта.

Невозможно создать что-либо, отказавшись от того, что наработало человечество за предыдущие века. Конечно, можно не осознавать этого. Можно думать, что отсчет идет от тебя, от твоего времени, но на самом деле все буквально пропитано историей, традициями и наработками предыдущих поколений.

Вот что на тебе надето? Кюлоты? Модные ныне брюки, впрочем, как и в XVI веке. Действительно, ничто ниоткуда не появляется, меняется — да, приобретая новую форму. Если ты об этом опыте не знаешь, это не значит, что он не существует. Потому что ты живешь в социуме. Ребенок, едва родившись, уже попадает в определенную культурную среду. Да, настало время новых проектов. Через несколько лет придут иные режиссеры и скажут то же самое. И это будет продолжаться бесконечно.

— Знаю, что тебя волнует тема традиций и сохранения деревянного наследия Иркутска…

— Да, мне приходится этим заниматься, например, весной была экспертом по делу объекта культурного наследия — дома известного иркутского врача А. Рассушина. Это была борьба многих людей, желающих сохранить свой город. Суд был выигран, решение утверждено самой высокой инстанцией. И есть за что биться. Деревянное зодчество является изюминкой Иркутска. Сейчас многие дома в плачевном состоянии. И должны быть найдены механизмы, которые бы могли способствовать тому, чтобы привести их в должный порядок. Довести «деревяшку» до руин или пожара, потом снести и построить на ее месте безликую высотку — это путь в никуда. Я была в Питере. Великолепный город с прекрасной архитектурой. Но как только выедешь из центра, начинаются районы унылых многоэтажек. У меня возникло чувство, что я нахожусь в каком-нибудь нашем Первомайском или Университетском. Такая застройка убивает все своеобразие, у города стирается лицо, он становится «никаким». Для Иркутска потеря исторического архитектурного наследия — это еще и потеря туристов, а значит — денег. Потому что на наши скучные высотки смотреть никто не будет. Сразу рванут на Байкал. Не сохраняя то, что имеем от отцов и дедов, мы можем лишить следующие поколения многого, в том числе и заработков.

— В одном из материалов ты писала, что, когда в 1985 году ты приехала в Иркутск, тебя поразили душевность и интеллигентность иркутян…

— Да, и эта интеллигентность очевидна и своеобразна. Мы далеки от основных троп мировой культуры, на трамвае, как говорится, до Эрмитажа не доедешь. Но сейчас есть интернет, и наши возможности широки. Я, например, общаюсь с коллегами из разных городов России — историками, искусствоведами, художниками. И в Иркутске не так уж много денег, а культура без подпитки чувствует себя крайне некомфортно. Например, художники всегда работают на голом энтузиазме. А чтобы организовать выставку, нужно помещение. Рамы, стекла — это тоже достаточно дорого. И я не помню, чтобы за то, что твои работы выставлены и их смотрят люди, художнику платили, как, например, артисту за выступление. Но главное — прежде чем что-то выставить, нужно что-то создать: написать картину, нарисовать графический лист. И это должно быть профессионально, должно быть талантливо. Ведь не каждый, кто вдруг взял в руки кисточку, может назвать себя художником. Художники проходят многолетнее обучение. Окончив учебное заведение, продолжают совершенствовать свои профессиональные навыки, это не просто ремесло или какая-то нормированная деятельность. В искусстве все гораздо сложнее. Творец не может останавливаться, он не работает в офисе с 9 до 18 часов. Вся его жизнь посвящена искусству. Это особый тип мышления, уникальное мировосприятие, ну и, конечно, владение сложными техниками живописи и графики.

Яна Лисицина, «Иркутская весна»

— Тем не менее в Иркутске постоянно проходят выставки, концерты, театральные премьеры… То есть художники, писатели и музыканты все еще существуют. Несмотря на то, что люди все время проводят в «Фейсбуке» и «Инстаграме».

— Ну, во- первых, художники тоже присутствуют в соцсетях. Например, прошла мощная выставка в Новокузнецке — «Форма». Там были представлены работы мастеров со всей Сибири и Дальнего Востока. И благодаря «Фейсбуку», куда коллеги выкладывали снимки работ, я, можно сказать, гуляла по ней. Я увидела срез изобразительной жизни: узнала, кто чем живет и кто чем дышит. Но одно дело изображение на экране, другое — вживую. Почему люди ходят на вернисажи, а не просто листают альбомы или кликают мышкой? Например, есть такой нидерландский художник XVII века Ян Вермеер, чье творчество — вершина голландского искусства золотого века. У него есть картина «У сводни», которая находится в Дрезденской галерее. На полотне несколько фигур, в том числе девушка в желтой кофточке. Я видела ее на репродукциях и экране — приятный цвет и все. Но когда я увидела картину на выставке, то буквально ахнула: не понимаю, как можно было добиться такого чудесного яркого желтого! И это в XVII веке! Или «Девочка с персиками» Серова — только вживую можно увидеть, что пространство вокруг нее светится. Монитор компьютера или планшета, как и полиграфическая продукция, не передают настоящего. Все-таки это некий симулякр.

— А кто из художников тебе близок? У тебя есть кумиры? Вообще нужен ли художнику кумир?

— Кумир возможен, но необязателен. Художник в своем творчестве — сам по себе. Я даю свой личный творческий продукт. Для меня графика — это мой личный рассказ о мире. А чтобы мне что-то рассказать, мне нужно много видеть, читать, размышлять.

— Тебе никогда не хотелось уехать куда-нибудь в столицы, где для художника гораздо больше информации?

— Если я хочу что-то посмотреть — сажусь на самолет. У меня подозрение, что в Эрмитаже я бываю чаще, чем некоторые петербуржцы, хотя, возможно, я не права. Нам, иркутянам, тоже повезло — есть свой прекрасный художественный музей, его даже называют «Сибирский Эрмитаж». Но сам Эрмитаж, конечно, более глобален, туда надо ходить, как на работу — чтобы все внимательно посмотреть, проанализировать, понять. К счастью, у профессиональных художников есть бесплатный безочередной проход, поэтому при любой возможности ныряю туда «есть глазами». И, наверное, насыщения не будет никогда.

— Моя знакомая поэтесса, уезжая из Иркутска, сказала: «Этот город душит поэзию. Творческим людям надо уезжать отсюда». Есть в этих словах доля правды?

— Если такую поэзию можно задушить, значит ее всюду задушат. Если человек творец, ему все равно — где и как творить. Рисовать, писать, сочинять музыку можно хоть где — в деревне, в хижине, на любом камне.

— Ну тебя я никак не представляю рисующей на камне… Художнику для творчества все же необходим определенный комфорт? Чашка кофе, к примеру?

— Тем не менее я как раз рисовала на камне — занималась литографией. А «лито» — это камень. Это такая печатная техника, созданная в самом конце XVIII века. Что же касается кофе, то он нужен, чтобы поднять мне веки утром, я не жаворонок совсем.

— Кшиштоф Занусси как-то сказал, что вдохновение — это некая внутренняя иллюминация. Шедевры невозможно поставить на поток, поскольку вдохновение — вещь таинственная. Но вот ты чуть ли не каждый день создаешь маленькие шедеврики на «Фейсбуке». Твоя кошка Шкидла Кусечка так и вообще стала, можно сказать, культурным мемом…

— Чтобы писать эти, как ты говоришь, шедеврики, мне нужно найти пять минут и просто переписать тексты, которые уже сформированы «в голове». Они возникают сами собой. Иду по улице, вижу старушку — текстик готов. Просто идет какой-то поток, а ты его черпаешь. Зачерпнул, вытащил, покатал и все. Ну почему бы не написать о Шкидле Кусечке? Она забавная, смешная. Серый кусок шерсти с характером. Кусечка — это взрыв эмоций и абсолютная потеря носков. Она их крадет и куда-то прячет. Но куда?

— Что тебе ближе в данный момент — графика или литературная работа?

— Есть язык графики, есть язык текста. Ты говоришь на разных языках. Станковые графические работы — это тоже рассказы. Я опять же не делаю эскиза, потому что все прорабатываю в голове. Но это технически многотрудная работа, например, штриховая манера пером. Более затратная по времени, чем истории в «Фейсбуке». Я не все воплощаю, не все вытаскиваю на свет, реализую и показываю миру. Меня часто спрашивают: а что важнее — искусство, наука или литература, что стоит на первом месте. Все и ничего. Эти три ипостаси в жизни должны присутствовать одновременно, тогда я довольна.

Екатерина Санжиева

Тема научного исследования Яны — иркутские художники 30-х годов ХХ века. Она много времени провела в архивах, изучала документы. Люди, которые были основателями Иркутского отделения Союза художников, стали ей близкими, почти родными. Она знает, что произошло с репрессированным первым председателем Восточно-Сибирского краевого союза советских художников Александром Вологдиным, изучала его уголовное дело. Узнала она и истории многих иркутских художников. Были и анекдотичные случаи.

Например, один художник писал огромный портрет Сталина, который должны были разместить на здании накануне праздника. Приставили к нему милиционера, который надзирал за ним во время работы — художник тяготел к алкоголю, а тут такая ответственность! Порисовал он и отпросился в столовку. Приходит трезвый и продолжает писать портрет. Смотрит, думает, обходит полотно кругом… Через какое-то время милиционер замечает, что художник все пьянее и пьянее становится. А утром придет начальство принимать работу… Художник совсем опьянел, упал и заснул. Милиционер его пробовал разбудить, но тщетно. Расстроился, а было отчего — все-таки тридцатые годы, время серьезное. Но не добудился и в итоге в скорби отрубился сам. А проснулся страж от радостных воплей начальства — портрет был готов и прекрасно получился! Художник проспался и все утром доделал. После милиционер спросил у мастера — а как он умудрился напиться-то под неусыпным присмотром? «Я просто купил бутылку на обеде, спрятал за портрет, заходил за него и выпивал помаленьку, — признался тот. — А потом проспался, встал и дописал». Талантливый был живописец, по-настоящему. Потом он погиб на фронте.